– Примерно через час.
– Вот и приходи.
Так, подумал Равик. Вечер у тебя занят.
– Почему мы не можем встретиться вечером? – спросил он.
– Равик, иной раз ты не понимаешь самых простых вещей. Мне хочется, чтобы ты пришел
сейчас. Я не хочу ждать до вечера. Иначе зачем бы я стала звонить тебе днем в клинику?
– Хорошо. Закончу дела и приду.
Он задумчиво сложил бумажку с адресом и вернулся в палату.
Жоан жила в доме на углу улицы Паскаля, на верхнем этаже.
– Входи, – сказала она, открыв ему дверь. – Как хорошо, что ты пришел! Входи.
На ней был простой черный халат мужского покроя. Равику нравилось, что ома никогда не
носила броских платьев из шелка или пышного тюля. Она была бледнее, чем обычно, и немного
взволнована.
– Входи! – повторила она. – Я ждала тебя. Должен же ты посмотреть, как я живу.
Жоан пошла вперед. Равик улыбнулся: в хитрости ей не откажешь. Хочет заранее пресечь
все расспросы. Он смотрел на ее красивые прямые плечи, на волосы, блестевшие в ярком свете.
Вдруг у него перехватило дыхание: на мгновение ему показалось, что он безумно ее любит.
Они пришли в большую, залитую солнцем комнату, напоминавшую студию художника. Из
высокого широкого окна был виден парк, раскинувшийся между авеню Рафаэля и авеню Пру
дона. Справа открывался вид на Порт-де-ля-Мюэт, а дальше в золотистой дымке зеленел
Булонский лес.
Комната была обставлена в полусовременном стиле. Большая тахта, обитая чересчур ярким
синим бархатом, несколько кресел, более удобных с виду, чем на самом деле; слишком низкие
столики, фикус, американская радиола. В углу стоял чемодан Жоан. В целом комната была
довольно мила, но Равику она не понравилась. Он признавал одно из двух: либо безупречный
вкус, либо полную безвкусицу. Половинчатость претила ему. А фикусов он вообще терпеть не
мог.
Он заметил, что Жоан внимательно наблюдает за ним. У нее хватило смелости пригласить
его, но она не знала, как он отнесется ко всему этому.
– У тебя хорошо, – сказал он. – Просторно и уютно.
Он открыл радиолу. Это был отличный аппарат с автоматической сменой пластинок. Они
грудой лежали на столике, стоявшем рядом. Жоан взяла несколько штук и поставила их на диск.
– Ты знаешь, как она работает?
– Нет, – сказал он, хотя отлично это знал.
Она включила радиолу.
– Чудесная вещь. Не надо вставать и менять пластинки. Лежи, слушай и мечтай в
сумерках…
Радиола и в самом деле работала великолепно. Равик знал, что она стоит, по крайней мере,
двадцать тысяч франков. Комната наполнилась мягкой, словно плывущей музыкой –
сентиментальные парижские песенки. «J'attendrai…".
[19]
Жоан стояла, подавшись вперед, и слушала.
– Нравится? – спросила она. Равик кивнул. Он смотрел не на радиолу, а на Жоан, на ее
восхищенное лицо, словно растворившееся в музыке. Как легко она способна увлечься. Как
любил он в ней эту легкость, которой сам был лишен. Кончилось… Кончилось, подумал он, и
эта мысль не причинила ему боли. Словно покидаешь знойную Италию и возвращаешься на
туманный север.
