– Равик, ты забыл свое снаряжение…
В темноте он увидел Жоан, но сделал вид, будто не заметил ее. Равик сомневался, узнал ли
он ее вообще. Не входя в комнату, Морозов отдал бутылки и простился.
Равик поставил кальвадос и «вуврэ» на стол. Через открытое окно доносился тот же голос,
какой он услышал на лестнице. Плач по усопшему. Голос нарастал, стихал и снова звучал в
полную силу. Очевидно, окна Гольдбергов были открыты – стояла теплая ночь; похолодевшее
тело старого Арона лежало в комнате, обставленной мебелью из красного дерева, и уже начало
медленно разлагаться.
– Равик, – сказала Жоан. – Я тоскую. Сама не знаю почему. Весь день. Позволь мне остаться
у тебя.
Он был застигнут врасплох и ответил не сразу. Он ждал иного. Это было слишком
прямолинейно.
– Надолго? – спросил он.
– До завтра.
– Всего лишь?
Она села на кровать.
– Разве нельзя обо всем забыть, Равик?
– Нет, Жоан, нельзя.
– Мне ничего не надо. Только уснуть рядом с тобой. Или можно, я лягу на диване?
– Нельзя. Я скоро уйду. В клинику.
– Не важно. Я буду ждать тебя. Я ведь часто ждала тебя.
Он промолчал, удивляясь собственному спокойствию. Легкий жар и волнение, которые он
чувствовал на улице, уже прошли.
– И к тому же тебе совсем не надо идти в клинику.
Равик молчал. Он понимал, что погибнет, если проведет с ней ночь. Это все равно что
подписать вексель, когда нечем платить. Она станет приходить к нему снова и снова, играть на
том, чего уже добилась, всякий раз требовать новых уступок, ничего не уступая со своей
стороны, пока он не окажется полностью в ее власти. И в один прекрасный день она оставит его,
безвольную жертву собствен – ной страсти и слабости. Конечно, сейчас она вовсе этого не
хочет, она даже не может представить себе ничего подобного, и тем не менее все произойдет
именно так. Казалось бы, что тут особенно раздумывать: еще одна ночь, какая разница! Но в
том-то и дело, что каждая такая ночь подтачивает твою способность сопротивляться,
единственное, что составляет непреложную основу жизни. Прегрешение против духа – вот как,
опасливо и осторожно, называлось это на языке католической церкви, и тут же, в противоречие
со всем ее учением, намекалось, что подобные прегрешения не простятся ни в этой, ни в
загробной жизни.
– Ты права, – сказал Равик. – Мне не надо идти в клинику. Но я не хочу, чтобы ты
оставалась.
Он ждал взрыва. Но она спокойно спросила:
– Почему не хочешь?
Стоит ли пытаться объяснять ей? Да и возможно ли объяснить?..
– Тебе здесь больше нет места, – ответил он.
– Мое место здесь.
– Нет.
– Почему?
Он молчал. Как она хитра! – подумал он. – Задает простые вопросы и вынуждает его
объясняться. А кто объясняется, тот уже оправдывается.
