писем – одни лишь каталоги универсальных магазинов и медицинские брошюры об
алкоголизме, туберкулезе, венерических болезнях и так далее. Его никто не навещал, он сам
оплатил операцию и внес деньги в клинику за целый месяц вперед. Не долежал две недели.
Консьержка утверждает, будто он обещал ей все свое имущество за то, что она ходила за ним.
Теперь она хотела бы получить деньги за неиспользованные две недели. Послушать ее, выходит,
что она была ему матерью родной. Посмотрели бы вы на эту мать. Говорит, что и сама немало
потратилась на него. Внесла квартирную плату. Я ей сказал – за клинику он уплатил вперед,
непонятно, как же он мог задолжать за квартиру? А впрочем, во всем разберется полиция. В
ответ она осыпала меня проклятиями…
– Деньги, – сказал Равик. – На что только не пускаются люди ради денег.
Вебер усмехнулся.
– Надо сообщить полиции. Пусть позаботится обо всем. И о похоронах тоже.
Равик посмотрел еще раз на человека без родственников и без желудка. За последний час
лицо его изменилось так, как оно не менялось за все тридцать пять лет его жизни. Сквозь
застывшую предсмертную гримасу медленно проступал суровый лик смерти. Все случайное
постепенно растворялось, признаки умирания стирались, и на искаженном заурядном лице
безмолвно утверждалась маска вечности. Через час только она одна и останется.
Равик вышел из палаты. В коридоре он столкнулся с сестрой-сиделкой.
– Пациент из двенадцатой палаты умер, – сказал он. – Полчаса назад. Вам больше не
придется просиживать ночи у его постели. – И, увидев ее растерянное лицо, добавил: – Он вам
что-нибудь подарил?
– Нет, – ответила она, немного помедлив. – Очень уж он был неприветлив, этот мсье. А в
последние дни все время молчал.
– Да, в последние дни ему было не до разговоров.
Сестра посмотрела на Равика взглядом рачительной домохозяйки.
– У него был изумительный несессер. Все из серебра. Пожалуй, для мужчины даже слишком
изящный. Подошел бы скорее даме…
– Вы и ему это сказали?
– Да, как-то пришлось к слову. Во вторник ночью – тогда ему как будто стало легче. Он
возразил, что серебро подходит и для мужчин. И что щетки очень хороши. Таких, мол, больше не
делают… А вообще он был очень молчалив.
– Теперь все заберет полиция. У покойного не осталось родных.
Сестра огорченно кивнула.
– Жаль. Серебро почернеет. А щетки испортятся, если будут лежать без употребления. Их
следовало бы хорошенько вымыть.
– Да, жаль, – сказал Равик. – Уж лучше бы они достались вам. Тогда хоть кто-то мог бы
порадоваться.
Сестра благодарно улыбнулась.
– Бог с ними. Я ни на что и не рассчитывала. Умирающие вообще очень редко делают
подарки. Только выздоравливающие. Умирающие не верят, что умирают. Потому ничего и не
дают. А иной раз не дают со злости. Вы и не представляете себе, господин доктор, до чего
противны иной раз умирающие! И чего только от них не наслышишься, пока они наконец не
отдадут Богу душу!
По-детски краснощекое лицо сестры было открытым и ясным. Все, что творилось вокруг,
ничуть ее не трогало, если не касалось непосредственно ее маленького мирка. Умирающие были
для нее непослушными или беспомощными детьми. За ними надо было ухаживать до их
последнего вздоха. Их сменяли новые больные, одни выздоравливали и делали подарки, другие
