бушует незримая битва, и вот вдруг – реальное становится нереальным, а нереальное –
реальным. Меня толкают локтями и плечами, я чувствую на себе чужие взгляды, слышу гудки
автомобилей, голоса, слышу, как бурлит вокруг меня обыденная, налаженная жизнь, я в центре
этого водоворота – и все же более далек от него, чем луна… Я на неведомой планете, где нет ни
логики, ни неопровержимых фактов, и какой-то голос во мне без устали выкрикивает одно и то
же имя. Я знаю, что дело не в имени, но голос все кричит и кричит, и ответом ему молчание…
Так было всегда. В этом молчании заглохло множество криков, и ни на один не последовало
ответа. Но крик не смолкает. Это ночной крик любви и смерти, крик исступленности и
изнемогающего сознания, крик джунглей и пустыни. Пусть я знаю тысячу ответов, но не знаю
единственного, который мне нужен, и не узнаю никогда, ибо он вне меня и мне его не
добиться…
Любовь! Что только не прикрывается ее именем! Тут и влечение к сладостно нежному телу,
и величайшее смятение духа; простое желание иметь семью; потрясение, испытываемое при
вести о чьей-то смерти; исступленная похоть и единоборство Иакова с ангелом. Вот я иду, –
думал Равик, мне уже за сорок, я многому учился и переучивался, падал под ударами и
поднимался вновь. Я умудрен опытом и знаниями, пропущенными сквозь фильтр многих лет, я
стал более закаленным, более скептичным, более невозмутимым… Я не хотел любви и не верил
в нее, я не думал, что она снова придет… Но она пришла, и весь мой опыт оказался
бесполезным, а знание только причиняет боль. Да и что горит лучше на костре чувства, чем
сухой цинизм – это топливо, заготовленное в роковые тяжелые годы?
Он шел и шел, и ночь была звонка и просторна; он шел, не разбирая дороги, все дальше и
дальше, и время перестало для него существовать. Когда же, очнувшись, он увидел, что
находится в парке за авеню Рафаэля, это его почти не удивило.
Дом на улице Паскаля. Смутно белеющий фасад уходит вверх. В некоторых комнатах на
верхнем этаже горит свет. Он отыскал взглядом окно Жоан. Оно было освещено. Она дома. А
может быть, ушла, не выключив свет. Она не любила возвращаться в темные комнаты. Так же,
как и он. Равик подошел ближе. Перед домом стояло несколько автомобилей, среди них –
желтый «родстер",
[21]
обыкновенная серийная машина, отделанная под гоночную. «Родстер» мог
принадлежать ее любовнику. Самый подходящий автомобиль для актера. Красные кожаные
сиденья, панель с приборами, как на самолете, изобилие ненужных деталей, – конечно, это его
машина. Уж не ревную ли я? – удивился он. Ревную к случайному человеку, за которого она
уцепилась? Ревную к чему-то, до чего мне нет дела? Можно ревновать к самой любви,
отвернувшейся от тебя, но не к ее предмету.
Он вернулся в парк. В темноте плыл сладкий аромат цветов, смешанный с запахом земли и
остывающей листвы. Цветы пахли резко, словно перед грозой. Он сел на скамью. Это не я,
подумал он, стареющий любовник под окнами покинувшей его женщины. Это не я, человек,
содрогающийся от желания, способный анатомировать свое чувство, но бессильный совладать с
ним! Это не я, глупец, готовый отдать годы жизни, лишь бы повернуть время вспять и вновь
обрести золотоволосое ничто, еще совсем недавно шептавшее мне на ухо всякий вздор! Нет, это
именно я… К черту все отговорки! Я сижу здесь, я ревную, я надломлен и жалок и с
наслаждением поджег бы этот желтый автомобиль!..
Он достал сигарету. Тихое тление. Невидимый дымок. Спичка крохотной кометой летит на
землю. Почему бы ему не подняться к Жоан? Что тут особенного? Время не позднее. У нее еще
горит свет. Он сумеет достойно вести себя. Почему бы не взять Жоан с собой? Теперь, когда ему
все уже известно. Похитить, забрать и никогда больше не отпускать?
Он глядел в темноту… Но что бы все это дало? Что бы из этого вышло? Ведь того, другого,
