– Люсьенна, – сказал он. – Очень мило с твоей стороны, что ты меня вспомнила и захотела
пойти со мной. Ты очаровательная девушка и нравишься мне. Но я не могу спать с женщиной,
если оперировал ее. Понимаешь?
Он вскинула длинные темные ресницы и торопливо кивнула.
– Да. – Она поднялась. – Тогда я пойду.
– Прощай, Люсьенна. Всего хорошего. Будь осторожна. Смотри не заболей.
– Хорошо.
Равик написал несколько слов на клочке бумаги.
– Раздобудь это, если еще не достала. Лучшее средство. И не отдавай всех денег Бобо.
Она улыбнулась и покачала головой. И он и она знали, что все останется по-прежнему.
Равик следил за ней взглядом, пока она не исчезла в толпе. Затем подозвал кельнера…
Женщина в голубой шляпке прошла мимо. Она видела всю сцену. Обмахиваясь сложенной
газетой, она осклабилась, обнажив вставные челюсти.
– Или ты импотент, или охотник до мальчиков, мой дружок, – приветливо бросила она на
ходу. – Большое спасибо. Желаю удачи.
Равик шел сквозь теплую ночь. Над городом по-прежнему вспыхивали молнии, но воздух
оставался неподвижным. Вход в Лувр был ярко освещен. Двери стояли настежь. Он вошел в
музей.
Это был один из тех дней, когда Лувр открыт допоздна. В некоторых залах горел свет. Равик
прошел мимо отдела древнеегипетского искусства, напоминавшего гигантскую освещенную
гробницу. Здесь стояли высеченные из камня статуи фараонов, живших три тысячи лет назад. Их
гранитные зрачки глядели на слоняющихся студентов, женщин в старомодных шляпах и
пожилых скучающих мужчин. Здесь пахло пылью, мертвым воздухом и бессмертием.
В древнегреческом отделе перед Венерой Милосскои шушукались какие-то девицы,
нисколько на нее не похожие. Равик остановился. После гранита и зеленоватого сиенита
египтян мраморные скульптуры греков казались какими-то декадентскими. Кроткая
пышнотелая Венера чем-то напоминала безмятежную, купающуюся домохозяйку. Она была
красива и бездумна. Аполлон, победитель Пифона, выглядел гомосексуалистом, которому не
мешало бы подзаняться гимнастикой. Греки были выставлены в закрытом помещении, и это их
убивало. Другое дело египтяне: их создавали для гробниц и храмов. Греки же нуждались в
солнце, воздухе и колоннадах, озаренных золотым светом Афин.
Равик двинулся дальше. Огромный зал с его лестницами холодно надвигался на него. И
вдруг, высоко над всем воспарила Ника Самофракийская.
Он давно уже не видел ее. Когда он был здесь в последний раз, статуя показалась ему какой-
то жалкой и неприглядной: в окна музея сочился грязноватый свет зимнего дня, и богиня
победы как бы зябко поеживалась от холода. Теперь же она стояла высоко над лестницей, на
обломке мраморного корабля, стояла в сиянии прожекторов, сверкающая, с широко
распластанными крыльями, готовая вот-вот взлететь. Развевающиеся на ветру одежды плотно
облегали ее устремленное вперед тело… И казалось, за спиной у нее шумит виноцветное море
Саламина, а над ним раскинулось темное бархатное небо, полное ожидания.
Ника Самофракийская не знала ничего о морали. Ее не терзали никакие проблемы. Она не
испытывала бурь, бушующих в крови. Она знала лишь победу или поражение, не видя между
ними почти никакой разницы. Она не обольщала, она манила. Она не реяла, она беспечно
парила. У нее не было никаких тайн, и все же она волновала куда сильнее, чем Венера,
прикрывавшая свой стыд, чтобы возбудить желание. Она была сродни птицам и кораблям –
ветру, волнам, горизонту. У нее не было отчизны.
У нее не было отчизны, подумал Равик. Да она и не нуждалась в ней. На любом корабле она
