Равик смотрел на жемчуг. Он возник в бесформенных серых моллюсках, когда в них
проникло инородное тело, какая-то песчинка… Случайное раздражение породило нежно
мерцающую красоту. Не удивительно ли это? – думал Равик.
– Вы собирались уехать в Америку, Кэт, – сказал он. – Всякий, кто может покинуть Европу,
должен уехать. Вам тут больше нечего делать.
– Вы хотите избавиться от меня?
– Боже сохрани. Но в последний раз вы сами сказали, что уладите свои дела и вернетесь в
Америку.
– Верно. А теперь я решила повременить с отъездом. Поживу пока здесь.
– Мало радости жить летом в Париже. Пыльно и жарко.
Она отложила жемчуг в сторону.
– А если это лето последнее?
– Почему последнее?
– Ведь я уезжаю навсегда.
Равик молчал. Известно ли ей что-нибудь? – думал он. – Что сказал ей Фиола?
– Как идут дела в «Шехерезаде»? – спросила Кэт.
– Я давно уже не заходил туда. Морозов говорит, что по вечерам там полным-полно, как,
впрочем, и во всех ночных клубах.
– Даже сейчас, Б мертвый сезон?
– Да, представьте себе. В самый разгар лета, когда большинство увеселительных заведений,
как правило, закрывается. Вас это удивляет?
– Нисколько. Каждый старается урвать от жизни все, что можно, пока не наступил конец.
– Что верно, то верно, – сказал Равик.
– Вы как-нибудь сведете меня в «Шехерезаду»?
– Разумеется, Кэт. Когда угодно. Мне казалось, она вам уже надоела.
– И я так думала. Но теперь думаю иначе. Мне тоже хочется взять у жизни все, что можно.
Он снова внимательно посмотрел на нее.
– Хорошо, Кэт, – сказал он. – В любое время можете рассчитывать на меня.
Равик поднялся. Кэт проводила его к выходу и остановилась в дверях, исхудалая, с такой
сухой шелковистой кожей, что казалось, дотронься до нее – и она зашуршит. Ее глаза были ясны
и как будто больше, чем прежде. Она подала ему горячую сухую руку.
– Почему вы не сказали мне, чем я больна? – спросила она как бы невзначай, словно
осведомляясь о погоде.
Он молча смотрел на нее.
– Я бы выдержала, – добавила она, улыбнувшись чуть иронической улыбкой, в которой,
однако, не было и тени упрека. – До свидания, Равик.
Человек без желудка умер. Он стонал три дня подряд. Морфий уже почти не помогал. Равик
и Вебер знали, что он умрет. Они могли бы избавить его от этих трехдневных мучений, но не
сделали этого, ибо существует религия, проповедующая любовь к ближнему и запрещающая
избавлять от излишних страданий. И существует закон, стоящий на страже этой религии.
– Вы дали телеграмму родственникам? – спросил Равик.
– У него их нет, – ответил Вебер.
– Ну хотя бы знакомым?
– У него нет никого.
– Никого?
– Да, никого. Приходила только консьержка из дома, где он жил. Он никогда не получал
