полон терпения и мужества, и не знал, что питаться он будет только через резиновую трубку и
никогда больше не сможет вкусить те немногие радости жизни, какие изредка позволял себе –
вареную говядину с горчицей и солеными огурцами. Человек без желудка лежал на кровати, весь
изрезанный и уже почти разлагающийся, и в глазах у него светилось нечто, называемое душой.
Гордись тем, что ты романтик! Воспой гимн человечеству…
Равик повесил на место табличку с температурной кривой. Сестра встала, ожидая
распоряжений. Рядом с ней на стуле лежал наполовину связанный свитер. Из него торчали
спицы. На полу валялся клубок шерсти. Со стула свисала красная шерстяная нить. Казалось, из
свитера сочится кровь.
Вот он лежит передо мной, подумал Равик, и, даже несмотря на укол, ему предстоит
ужасная ночь: полная неподвижность, одышка, кошмарные сны и нескончаемая боль. А я жду
женщину, и мне кажется, что, если она не придет, мне тоже предстоит трудная ночь. Я, конечно,
понимаю, насколько ничтожны мои страдания в сравнении с муками этого умирающего или
Гастона Перье из соседней палаты, у которого раздроблена рука, – в сравнении с муками тысяч
других и с тем, что произойдет хотя бы сегодня ночью на земном шаре. И все же эта мысль
ничуть меня не утешает. Она ничуть не утешает, не помогает и ничего не меняет, все остается
по-прежнему. Как это сказал Морозов? «Ну хоть бы живот у тебя разболелся, что ли…» И он по-
своему прав.
– Позвоните мне, если что случится, – сказал Равик сестре; это была та самая сестра,
которой Кэт Хэгстрем подарила радиолу.
– Он уже совсем примирился со своей судьбой, – заметила она.
– Как вы сказали? – удивленно переспросил Равик.
– Совсем примирился. Хороший пациент.
Равик оглядел палату. Здесь нет ничего, что она могла бы получить в подарок.
Примирился… Взбредет же такое в голову больничной сестре! Бедняга отчаянно борется со
смертью, бросает в бой все армии кровяных шариков и нервных клеток… Он вовсе не
примирился со своей судьбой.
Равик направился в отель. У самых дверей он столкнулся с Гольдбергом. Это был
седобородый старик с массивной золотой цепочкой на жилете.
– Чудесный вечер, не правда ли? – сказал Гольдберг.
– Да. – Неожиданно Равик вспомнил разговор его жены с Визенхофом. – Вы хотите немного
прогуляться? – спросил он.
– Я уже гулял. Прошел до площади Согласия и обратно.
До площади Согласия. Там находилось американское посольство. Белое здание под
звездным флагом, тихое и опустевшее, Ноев ковчег, где могут дать визу. Несбыточная мечта…
Гольдберг стоял на тротуаре у отеля «Крийон» и как зачарованный смотрел на вход в
посольство, на темные окна, смотрел так, словно перед ним был один из шедевров Рембрандта
или сказочный бриллиант «Кохинор".
[18]
– А может быть, все-таки пройдемся? До Триумфальной арки? – спросил Равик и подумал:
«Если я выручу тех двоих, я застану Жоан у себя в комнате или она придет позднее».
Гольдберг покачал головой.
– Нет, пойду к себе. Жена ждет меня. Я и так слишком долго гулял.
Равик взглянул на часы. Половина первого. Выручать было некого. Вероятно, Рут давно уже
вернулась к себе в комнату. Он посмотрел вслед Гольдбергу, медленно поднимавшемуся по
лестнице. Затем подошел к портье.
– Мне кто-нибудь звонил?
– Нет.
