Визенхоф и фрау Гольдберг.
– Нет, – сказала Рут Гольдберг. – Он скоро вернется. Через час.
– Час – это тоже немало времени.
– А что, если он вернется раньше?
– Куда он пошел?
– К американскому посольству. Он каждый вечер ходит туда. Стоит на улице, смотрит на
здание, и все. Потом возвращается.
Визенхоф сказал что-то, Равик не разобрал его слов.
– Ну, еще бы, – сердито возразила Рут Гольдберг. – А кто не сумасшедший? Что он стар, я и
без тебя знаю… Отстань, – сказала она немного погодя. – Мне сейчас не до этого. Нет
настроения.
Визенхоф что-то ответил.
– Тебе легко говорить, – сказала она. – Деньги-то у него. У меня нет ни сантима. А ты…
Равик встал. Его взгляд упал на телефон, но он не подошел к нему. Было около десяти часов.
Жоан ушла утром и до сих пор ни разу не позвонила. Он не спросил, придет ли она вечером.
Весь день он был уверен, что она придет. Теперь эта уверенность исчезла.
– Тебе все просто! Тебе лишь бы удовольствие получить, – сказала фрау Гольдберг.
Равик пошел к Морозову. Его комната была заперта. Он спустился в «катакомбу».
– Если мне будут звонить – я внизу, – предупредил он портье.
Морозов играл в шахматы с каким-то рыжим мужчиной. В углах зала сидело несколько
женщин. Они вязали или читали. У всех были озабоченные лица.
Равик подсел к Морозову и стал следить за игрой. Рыжий играл превосходно – быстро и как
будто совершенно безучастно. Морозов явно проигрывал.
– Здорово меня тут разделали, а? – спросил он. Равик ничего не ответил. Рыжий поднял на
него глаза.
– Это господин Финкенштейн, – сказал Морозов. – Совсем недавно из Германии.
Равик кивнул головой.
– Как там сейчас? – спросил он, лишь бы о чем-то спросить.
Рыжий только пожал плечами. Равик и не ждал другого. В первые годы действительно все
лихорадочно расспрашивали вновь прибывших, ловили каждую весть из Германии, со дня на
день ожидая краха Третьей империи. Теперь всякий понимал, что только война может привести
к крушению рейха. И всякий мало-мальски разумный человек понимал также, что
правительство, решающее проблему безработицы путем развития военной промышленности, в
конце концов столкнется с альтернативой:
война или внутренняя катастрофа. Значит, война.
– Мат, – без особого торжества объявил Финкенштейн и встал. Он посмотрел на Равика. –
Не знаете ли средства от бессонницы? С тех пор как я здесь, совсем не могу спать. Засну и тут
же просыпаюсь.
– Пейте, – сказал Морозов. – Бургундское. Побольше бургундского или пива.
– Я совсем не пью. Пробовал ходить часами по улицам до полного изнеможения. И это не
помогает. Все равно не могу спать.
– Я дам вам таблетки, – сказал Равик. – Пройдемте со мной наверх.
– Возвращайся, Равик, – крикнул Морозов ему вдогонку. – Не покидай меня, брат!
Женщины, сидевшие в углах зала, удивленно взглянули на него. Затем снова принялись
вязать и читать с таким усердием, словно от этого зависела их жизнь. Равик вместе с
Финкенштейном поднялся к себе в номер. Когда он открыл дверь, ночная прохлада – окно было
распахнуто настежь – обдала его темной холодной волной. Он глубоко вздохнул, включил свет и
