пройти через все это. Он сидел на диване и курил. Морозов принес чемоданы и сообщил, где его
можно будет найти.
Равик скинул старый костюм и принял горячую ванну. Он долго и тщательно мылся:
смывал с себя последние три месяца, словно соскребал их с кожи. Потом надел свежее белье,
другой костюм, побрился; если бы не поздний час, он бы охотно отправился в турецкие бани.
Пока он что-то делал, ему было хорошо. Он бы и теперь занялся еще чем-нибудь: сидя у окна, он
чувствовал, как изо всех углов к нему подползает пустота.
Равик налил себе рюмку кальвадоса – среди его вещей нашлась одна бутылка. В ту ночь они
так и не допили ее. Но воспоминание не взволновало его. С тех пор прошло много времени. Он
лишь отметил про себя, что это старый марочный кальвадос.
Луна медленно поднималась над крышами домов. Грязный двор за окном стал казаться
каким-то дворцом из серебра и теней. Немного фантазии – и любая куча мусора превращается в
серебряную россыпь. В окно струился аромат цветов. Терпкий запах гвоздик. Равик высунулся
из окна и посмотрел вниз. На подоконнике этажом ниже стоял деревянный ящик с цветами.
Вероятно, цветы эмигранта Визенхофа, если только он еще не уехал. Как-то Равик сделал ему
промывание желудка. В прошлом году под Рождество.
В бутылке не осталось ни капли. Он бросил ее на кровать и встал. Что толку сидеть,
бессмысленно глядя на пустую постель? Если тебе нужна женщина
– достань ее и приведи к себе. В Париже это так просто.
Он пошел по узким улицам к площади Этуаль. С Елисейских Полей пахнуло теплой жизнью
ночного города. Вдруг он повернул и направился обратно, сначала быстро, потом все больше
замедляя шаг, и наконец очутился возле отеля «Милан».
– Как дела? – спросил он у портье.
– А, это вы, мсье! – Портье поднялся. – Давненько к нам не заглядывали.
– Да. Меня не было в Париже.
Портье быстро окинул его взглядом.
– Мадам у нас больше не живет.
– Знаю. Она уже давно уехала от вас.
Немалую часть своей жизни портье провел за конторкой и понимал с полуслова, чего от
него хотят.
– Не живет уже четыре недели, – сказал он. – Выехала месяц назад.
Равик достал сигарету.
– Мадам не в Париже? – спросил портье.
– Она в Канне.
– Ах, в Канне! – Портье провел широкой ладонью по лицу. – Вы не поверите, мсье:
восемнадцать лет назад я служил швейцаром в отеле «Руль» в Ницце!
– Охотно верю.
– Какие были времена! Какие чаевые! Хорошо жилось после войны! А теперь…
Немалую часть своей жизни Равик провел в отелях и с полуслова понимал портье. Достав
пятифранковую кредитку, он положил ее на конторку.
– Покорно благодарю, мсье! Желаю хорошо провести время! Вы очень помолодели, мсье!
– Я и чувствую себя моложе. Всего хорошего. Равик постоял с минуту на улице. Зачем он
зашел сюда? Не хватает еще пойти в «Шехерезаду» и напиться.
Он взглянул на небо, усеянное звездами. В сущности говоря, он должен быть доволен такой
развязкой. Не нужно ничего и никому долго и нудно объяснять. Он знал, что так будет, знала это
и Жоан. Во всяком случае, в дни последних встреч. Она избрала единственно верный путь.
Никаких объяснений. Они слишком отдают пошлостью. Любовь не терпит объяснений. Ей
