XVIII
Равик возвращался с вокзала грязный и усталый. Тринадцать часов он провел в душном
вагоне среди людей, от которых несло чесноком, среди охотников с собаками, женщин,
державших на коленях корзины с курами и голубями… А до этого он находился три месяца на
границе…
Вечерело… Какое-то странное поблескивание в сумерках привлекло его внимание. Ему
показалось, что вокруг Рон Пуэн расставлены зеркала, улавливающие и отражающие скудный
свет поздних майских сумерек.
Он остановился и вгляделся пристальнее. Это и в самом деле были зеркальные пирамиды.
Длинной вереницей призраков тянулись они за клумбами тюльпанов.
– Что это такое? – спросил он садовника, разравнивавшего свежевскопанную клумбу.
– Зеркала, – ответил тот, не поднимая глаз.
– Сам вижу, что зеркала. Но до моего отъезда из Парижа я их не видел.
– Давно это было?
– Три месяца назад.
– Три месяца!.. Их поставили на прошлой неделе. По случаю приезда английского короля.
Пусть себе глядится.
– Какая безвкусица, – сказал Равик.
– Согласен, – ответил садовник без всякого удивления.
Равик пошел дальше. Три месяца… три года… три дня… Что такое время? Все и ничто.
Каштаны уже в цвету, а тогда на них не было ни листочка; Германия опять нарушила договоры и
полностью оккупировала Чехословакию; эмигрант Иозеф Блюменталь в припадке истерического
хохота застрелился перед дворцом Лиги Наций в Женеве; сам он за это время перенес
воспаление легких, и болезнь все еще дает себя знать. Тогда он находился в Бель-форе и носил
фамилию Гюнтер… И вот он снова в Париже, и вечер мягок, как грудь женщины, и кажется –
иначе и не может быть. Все принимается со спокойствием обреченности – этим единственным
оружием беспомощности. Небо всегда и везде остается одним и тем же, распростертое над
убийством, ненавистью, самоотверженностью и лю – бовью, наступает весна, и деревья
бездумно расцветают вновь, приходят и уходят сливово-синие сумерки, и нет им дела до
паспортов, предательства, отчаяния и надежды. Как хорошо снова оказаться в Париже, не спеша
идти по улице, окутанной серебристо-серым светом, ни о чем не думать… До чего он хорош,
этот час, еще полный отсрочки, полный мягкой расплывчатости, и эта грань, где далекая печаль
и блаженно-счастливое ощущение того, что ты еще просто жив, сливаются воедино, как небо и
море на горизонте: первый час возвращения, когда ножи и стрелы еще не успели вонзиться в
тебя… Это редкое чувство единения с природой, ее широкое дыхание, идущее далеко и издалека,
это пока еще безотчетное скольжение вдоль дороги сердца, мимо тусклых огней фактов, мимо
крестов, на которых распято прошлое, и колючих шипов будущего, цезура, безмолвное парение,
короткая передышка, когда, весь открывшись жизни, ты замкнулся в самом себе… Слабый пульс
вечности, подслушанный в самом быстротечном и преходящем…
Морозов сидел в «Пальмовом зале» отеля «Энтернасьональ». Перед ним стоял графин вина.
– Борис!.. Здорово, старина, – сказал Равик. – Кажется, я попал как нельзя более кстати. Это
«вуврэ»?
– Оно самое. Урожай тридцать четвертого года. Сладкое и густое. Хорошо, что ты
вернулся… Сколько ты отсутствовал. Месяца три?
