края тротуара, пил вино и спокойно глядел на вечернюю толпу. Пока он находился вне Парижа,
все представлялось ясным и отчетливым. Теперь же все затуманилось, стало блеклым и вместе с
тем красочным, все куда-то скользило, вызывая приятное головокружение, как у человека,
который слишком быстро спустился с гор в долину и слышит все звуки, как сквозь вату.
– Ты куда-нибудь заходил до того, как пришел в отель? – спросил Морозов.
– Нет.
– Вебер несколько раз справлялся о тебе.
– Я позвоню ему.
– Что-то ты мне не нравишься. Расскажи, что с тобой было.
– Ничего особенного. Граница около Женевы охраняется очень строго. Пытался перейти
сначала там, потом около Базеля. Оказалось не легче. В конце концов все же удалось.
Простудился – ночь под открытым небом, снег, дождь. Но иначе было нельзя. Схватил
воспаление легких. В Бель-форе один врач устроил меня в больницу. Втайне от персонала.
Потом я десять дней жил у него дома. Надо будет выслать ему деньги.
– Сейчас ты здоров?
– Относительно.
– Потому и водки не пьешь?
Равик улыбнулся.
– Зачем весь этот разговор? Я немного устал, мне надо снова привыкать ко всему. Это
действительно так. Странно, как много думает человек, когда он в пути. И как мало, когда
возвращается.
Морозов протестующе поднял руку.
– Равик, – сказал он отеческим тоном. – Ты разговариваешь с твоим отцом Борисом,
знатоком человеческого сердца. Не виляй и спрашивай. Пусть все поскорее останется позади.
– Хорошо. Где Жоан?
– Не знаю. Уже несколько недель я ничего не знаю о ней. Даже не видел ее.
– А до того?
– Сначала она еще спрашивала о тебе. Потом перестала.
– В «Шехерезаде» она больше не служит?
– Нет. Вот уже пять недель как не поет у нас. Потом заходила раза два и больше не
появлялась.
– Ее нет в Париже?
– Думаю, что нет. По крайней мере, так мне кажется. Иначе я встречал бы ее в
«Шехерезаде».
– Тебе известно, что она сейчас делает?
– По-моему, снимается в каком-то фильме. Во всяком случае, так она сказала
гардеробщице. В общем, сам понимаешь. Оправдание всегда найдется. Был бы предлог.
– Предлог?
– Вот именно, – угрюмо подтвердил Морозов. – А что же еще, Равик? Ты ждал другого?
– Признаться, ждал.
Морозов замолчал.
– Ждать и знать – разные вещи, – заметил Равик.
– Так рассуждают только жалкие романтики. Выпей чего-нибудь покрепче, брось ты эту
водичку. Возьми хотя бы кальвадос…
– Только не кальвадос. Коньяк, если это тебя утешит. А впрочем, можно и кальвадос…
– Ну наконец-то, – сказал Морозов.
Окна. Синие силуэты крыш. Потертый красный диван. Кровать. Равик знал, что придется
