донеслось мягкое, глубокое дыхание моря.
– Пойдем, – сказал он. – Здесь, конечно, найдется кальвадос. Ты много сегодня выпила?
– Слишком много. И все по твоей милости. Да и болтовня этих идиотов вдруг стала
невыносимой.
– Почему же ты не пришла ко мне?
– Я пришла к тебе.
– Да, пришла, когда решила, что я ухожу от тебя. Ты что-нибудь ела?
– Немного. Теперь я голодна… А ты выиграл?
– Да.
– Тогда поедем в роскошный ресторан, закажем черной икры и шампанского, будем такими,
как наши родители до всех этих войн – беспечными, сентиментальными, незапуганными,
непринужденными, с дурным вкусом, слезами, луной, олеандром, скрипками, любовью и морем!
Мне хочется думать, что у нас дети, и парк, и дом, а у тебя – паспорт и будущее, что ради тебя я
отказалась от блестящей карьеры, что через двадцать лет мы все еще любим и ревнуем друг
друга, и я для тебя по-прежнему красива и не могу уснуть, если ночью тебя нет дома, и…
По ее лицу катились слезы, но она улыбалась.
– Все одно к одному, любимый… И все это – признаки дурного вкуса.
– Едем, – сказал он. – Едем в горы, в «Шато Мадрид». Там хор русских цыган, там будет все,
чего ты хочешь.
Был утренний час. Далеко внизу лежало спокойное серое море. Небо было безоблачным и
бесцветным. На горизонте светлела узкая серебристая полоса. Было так тихо, что Равик слышал
дыхание Жоан. Они ушли из ресторана последними. Цыгане, усевшись в старенький «форд», уже
укатили по извилистому шоссе. Кельнеры уехали на «ситроэнах». Повар отправился за
провизией в стареньком шестиместном «делаэ» выпуска 1929 года.
– Вот и день наступил, – сказал Равик. – А где-то на другом конце земли еще ночь. Когда-
нибудь появятся самолеты, на которых можно будет догонять ее. Они полетят со скоростью
вращения Земли. И если ты будешь меня любить в четыре часа утра, мы сделаем так, чтобы
всегда было четыре часа; вместе со временем мы полетим вокруг Земли, и оно остановится для
нас.
Жоан прижалась к нему.
– Я и сказать не могу, до чего это было бы хорошо! Так хорошо… Просто сердце
разрывается. Смейся, смейся надо мной…
– Это действительно хорошо, Жоан.
Она посмотрела на него.
– Где же он, такой самолет? Пока его построят, мы состаримся, любимый. Я бы не хотела
дожить до старости. А ты?
– А я бы хотел.
– Неужели?
– До самой глубокой старости.
– А зачем?
– Хочу увидеть, что станется с нашей планетой.
– Мне не хочется стариться.
– Ты и не будешь стариться. Жизнь не оставит на твоем лице никаких следов, она лишь
слегка коснется его, и оно станет еще красивее. Человек становится старым лишь тогда, когда
уже ничего не чувствует.
– Нет, когда уже не любит.
