здоров!
Равик выпил свою рюмку.
– Я мог бы еще поспеть на Северный вокзал. Убедиться, что он уехал.
– Конечно. Можно также попытаться пристрелить его там. И заработать по меньшей мере
двадцать лет каторги. Есть у тебя еще идеи в этом роде?
– Есть. Я мог бы точно установить, действительно ли он уехал.
– И, таким образом, попасться ему на глаза и испортить все.
– Следовало, по крайней мере, спросить, в каком отеле он обычно останавливается.
– И тем самым насторожить его. – Морозов снова наполнил рюмки. – Послушай, Равик. Я
тебя отлично понимаю: вот ты сидишь здесь, и тебе кажется, что ты сделал все не так, как надо.
Избавься ты, ради Бога, от этих мыслей! Если хочется, разбей что-нибудь крупное и не слишком
дорогое. К примеру, разнеси на куски все кадки с пальмами в «Энтернасьонале».
– Нет смысла.
– Тогда говори. Говори, пока хватит сил. Выговорись до конца и почувствуешь облегчение.
Ты не русский, иначе ты бы это понял.
Равик выпрямился.
– Борис, – сказал он. – Я знаю, крыс надо уничтожать, а не затевать с ними грызню. Но
говорить об этом я не стану. Буду думать. Подумаю, как мне все получше сделать. Я все
подготовлю, как операцию. Если что-либо вообще можно подготовить. Хочу свыкнуться с
мыслью о предстоящем. В моем распоряжении две недели. Это хорошо. Чертовски хорошо. Я
приучу себя быть спокойным. Ты прав. Выговорившись сполна, можно стать спокойным и
рассудительным. Но того же можно добиться и путем размышления. В хладнокровных
размышлениях можно растворить ненависть и обратить ее в целеустремленность. Мысленно я
буду убивать Хааке так часто, что к моменту его приезда это уже станет привычкой. В тысячный
раз человек действует рассудительнее и спокойнее, чем в первый. А теперь давай поговорим.
Только о чем – нибудь другом. Например, об этих белых розах. Посмотри-ка на них! В эту
душную ночь они белы как снег. Как пена на беспокойном прибое ночи. Теперь ты доволен?
– Нет, – сказал Морозов.
– Хорошо. Посмотри на это лето, лето тысяча девятьсот тридцать девятого года. Оно пахнет
порохом. Розы – это снег, который будущей зимой покроет братские могилы. А между тем
Париж веселится! Да здравствует век невмешательства! Век окаменевших человеческих душ! В
эту ночь многие будут убиты, Борис! Каждую ночь убивают многих. Пылают города, где-то за
колючей проволокой стонут евреи, чехи гибнут в лесах, горят китайцы, облитые японским
бензином, над концентрационными лагерями свистит бич смерти. Так неужели я стану по-бабьи
проливать слезы, когда надо уничтожить убийцу? Мы настигнем и убьем его, как не раз против
своей воли убивали совершенно невинных людей только за то, что они носили иную, чем мы,
военную форму.
– Наконец-то, – сказал Морозов. – Такой разговор меня больше устраивает. Тебя учили
обращению с ножом? Нож позволяет действовать бесшумно.
– На сегодня хватит, оставь меня в покое. Надо же мне немного поспать. Хотя я и
прикидываюсь спокойным, но одному дьяволу известно, удастся ли мне заснуть. Понимаешь?
– Еще бы!
– Этой ночью я буду непрерывно убивать. Мысленно. За две недели я должен стать
безотказно действующим автоматом. Главное теперь – прожить эти две недели. Приблизить час,
когда я впервые смогу спокойно уснуть. Водка не поможет. Снотворное тоже. Я должен уснуть
от изнеможения. На следующий день я снова встану здоровым. Понимаешь?
Морозов помолчал.
