– Нет, не вернешься. А если даже и вернешься, то очень ненадолго. Потом снова явится кто-
то другой, который во всем мире будет видеть только тебя, любить одну тебя, и так далее.
Представляешь, какое великолепное будущее ждет меня?
– Нет, нет! Я останусь с тобой.
Равик улыбнулся.
– Дорогая моя, – сказал он почти с нежностью. – Ты не останешься со мной. Нельзя
запереть ветер. И воду нельзя. А если это сделать, они застоятся. Застоявшийся ветер становится
спертым воздухом. Ты не создана, чтобы любить кого-то одного.
– Но и ты тоже.
– Я?..
Равик допил рюмку. Утром женщина с рыжевато-золотистыми волосами; потом Кэт
Хэгстрем со смертью в животе и с кожей, тонкой и хрупкой, как шелк; и, наконец, эта
беспощадная, полная жажды жизни, еще чужая сама себе и вместе с тем познавшая себя
настолько, что мужчине этого просто не понять, наивная и увлекающаяся, по-своему верная и
неверная, как и ее мать – природа, гонительница и гонимая, стремящаяся удержать и
покидающая…
– Я? – повторил Равик. – Что ты знаешь обо мне? Что знаешь ты о человеке, в чью жизнь, и
без того шаткую, внезапно врывается любовь? Как дешево стоят в сравнении со всем этим твои
жалкие восторги! Когда после непрерывного падения человек внезапно остановился и
почувствовал почву под ногами, когда бесконечное «почему» превращается наконец в
определенное «ты», когда в пустыне молчания, подобно миражу, возникает чувство, когда
вопреки твоей воле и шутовской издевке над самим собой игра крови воплощается в чудесный
пейзаж и все твои мечты, все грезы кажутся рядом с ним бледными и мещански ничтожными…
Пейзаж из серебра, светлый город из перламутра и розового кварца, сверкающий изнутри,
словно согретый жаром крови… Что знаешь ты обо всем этом? Ты думаешь, об этом можно
сразу же рассказать? Тебе кажется, что какой-нибудь болтун может сразу же втиснуть все это в
готовые штампы слов или чувств? Что знаешь ты о том, как раскрываются могилы, о том, как
страшны безликие ночи прошлого?.. Могилы раскрываются, но в них нет больше скелетов, а есть
одна только земля. Земля – плодоносные ростки, первая зелень. Что знаешь ты обо всем этом?
Тебе нужно опьянение, победа над чужим «я», которое хотело бы раствориться в тебе, но
никогда не растворится, ты любишь буйную игру крови, но твое сердце остается пустым, ибо
человек способен сохранить лишь то, что растет в нем самом. А на ураганном ветру мало что
может произрастать. В пустой ночи одиночества – вот когда в человеке может вырасти что-то
свое, если только он не впал в отчаяние… Что знаешь ты обо всем этом?
Он говорил медленно, не глядя на Жоан, словно позабыв о ней. Затем посмотрел на нее.
– О чем это я! – сказал он. – Глупые, затасканные слова! Должно быть, выпил лишнее.
Выпей и ты немного и уходи.
Она присела к нему на кровать и взяла рюмку.
– Я все поняла, – сказала она.
Выражение ее лица изменилось. Зеркало, подумал он. Снова и снова оно, как зеркало,
отражает то, что ставишь перед ним. Теперь ее лицо было сосредоточенно-красивым.
– Я все поняла, – повторила она. – Иногда я и сама это чувствовала. Но знаешь, Равик, за
своей любовью к любви и жизни ты часто забывал обо мне. Я была для тебя лишь поводом, ты
пускался в прогулки по своим серебряным городам… и почти не замечал меня…
Он долго смотрел на нее.
– Возможно, ты права, – сказал он.
– Ты так был занят собой, так много открывал в себе, что я всегда оставалась где-то на
