обочине твоей жизни.
– Допустим. Но разве можно создать что-нибудь вместе с тобой, Жоан? Нельзя, и ты сама
это знаешь.
– А ты разве пытался?
– Нет, – сказал Равик после некоторого раздумья и улыбнулся. – Если ты беженец, если ты
расстался со своим прежним устойчивым бытием, тебе приходится иногда попадать в странные
ситуации. И совершать странные поступки. Конечно, я не этого хотел. Но когда у человека почти
ничего не остается в жизни, он и малому готов придать непомерно большое значение.
Ночь внезапно наполнилась глубоким покоем. Она была снова одной из тех бесконечно
далеких, почти забытых ночей, когда Жоан лежала рядом с ним. Город отступил куда-то далеко-
далеко, толь – ко где-то на горизонте слышался смутный гул, цепь времен оборвалась, и время
как будто неподвижно застыло на месте. И снова случилось самое простое и самое
непостижимое на свете – два человека разговаривали друг с другом, но каждый говорил для
самого себя: звуки, именуемые словами, вызывали у каждого одинаковые образы и чувства, и из
случайных колебаний голосовых связок, порождающих необъяснимые ответные реакции, из
глубины серых мозговых извилин внезапно вновь возникало небо жизни, в котором отражались
облака, ручьи, прошлое, цветение, увядание и зрелый опыт.
– Ты любишь меня, Равик?.. – сказала Жоан, и это было лишь наполовину вопросом.
– Да. Но я делаю все, чтобы избавиться от тебя, – проговорил он спокойно, словно речь шла
не о них самих, а о каких-то посторонних людях.
Не обратив внимания на его слова, она продолжала:
– Я не могу себе представить, что мы когда-нибудь расстанемся. На время
– возможно. Но не навсегда. Только не навсегда, – повторила она, и дрожь пробежала у нее
по телу. – Никогда – какое же это страшное слово, Равик! Я не могу себе представить, что мы
никогда больше не будем вместе.
Равик не ответил.
– Позволь мне остаться у тебя, – сказала она. – Я не хочу возвращаться обратно. Никогда.
– Завтра же вернешься. Сама знаешь.
– Когда я у тебя, то и подумать не могу, что не останусь.
– Опять самообман. Ты и это знаешь. И вдруг в потоке времени словно образовалась
пустота. Маленькая, освещенная кабина комнаты, такая же, как и прежде; снова тот же человек,
которого любишь, он здесь, и вместе с тем каким-то странным образом его уже нет. Протяни
руку, и ты коснешься его, но обрести больше не сможешь. Равик поставил рюмку.
– Ты же сама знаешь, что уйдешь – завтра, послезавтра, когда-нибудь…
– сказал он.
Жоан опустила голову.
– Знаю.
– А если вернешься, то будешь уходить снова и снова. Разве я не прав?
– Ты прав. – Она подняла лицо. Оно было залито слезами. – Что же это такое, Равик? Что?
– Сам не знаю. – Он попытался улыбнуться. – Иногда и любовь не в радость, не правда ли?
– Да. – Она посмотрела ему в глаза. – Что же с нами происходит, Равик?
Он пожал плечами.
– Этого и я не знаю, Жоан. Может быть, нам просто не за что больше уцепиться. Раньше
было не так: человек был более уверен в себе, он имел какую-то опору в жизни, он во что-то
верил, чего-то добивался. И если на него обрушивалась любовь, это помогало ему выжить.
Сегодня же у нас нет ничего, кроме отчаяния, жалких остатков мужества и ощущения
внутренней и внешней отчужденности от всего. Если сегодня любовь приходит к человеку, она
