Он думал о Хааке. Он хотел наметить план действий. Из этого ничего не выходило – мысли
как бы растворялись в дожде. Он думал о пациентке с рыжевато-золотистыми волосами, о
дождливом вечере в Ротенбурге на Таубере, проведенном с женщиной, которую он давно забыл;
об отеле «Айзенхут» и о звуках скрипки, доносившихся из какого-то незнакомого окна. Ему
вспомнился Ромберг, убитый в 1917 году во время грозы на маковом поле во Фландрии. Грохот
грозы призрачно смешивался с ураганным огнем, словно Бог устал от людей и принялся
обстреливать землю. Вспомнился Хотхолст; солдат из батальона морской пехоты играет на
гармонике, жалобно, скверно и невыносимо тоск – ливо… Затем Рим под дождем, мокрое шоссе
под Руаном… Концлагерь, нескончаемый ноябрьский дождь барабанит по крышам бараков;
убитые испанские крестьяне – в их раскрытых ртах стояла дождевая вода… Влажное, светлое
лицо Клер, дорога к Гейдельбергскому университету, овеянная тяжким ароматом сирени…
Волшебный фонарь былого… Бесконечная вереница образов прошлого, скользящих мимо, как
улицы за окном автомобиля… Отрава и утешение…
Он загасил сигарету и выпрямился. Довольно:
кто слишком часто оглядывается назад, легко может споткнуться и упасть.
Машина поднималась по узким улицам на Монмартр. Дождь кончился. По небу бежали
тучи, тяжелые и торопливые, посеребренные по краям, – беременные матери, желающие
побыстрее родить кусочек луны. Кэт попросила шофера остановиться.
Они прошли несколько кварталов вверх, свернули за угол, и вдруг им открылся весь Париж.
Огромный, мерцающий огнями, мокрый Париж. С улицами, площадями, ночью, облаками и
луной. Париж. Кольцо бульваров, смутно белеющие склоны холмов, башни, крыши, тьма,
борющаяся со светом. Париж. Ветер, налетающий с горизонта, искрящаяся равнина, мосты,
словно сотканные из света и тени, шквал ливня где-то далеко над Сеной, несчетные огни
автомобилей. Париж. Он выстоял в единоборстве с ночью, этот гигантский улей, полный
гудящей жизни, вознесшийся над бесчисленными ассенизационными трубами, цветок из света,
выросший на удобренной нечистотами почве, больная Кэт, Монна Лиза… Париж…
– Минутку, Кэт, – сказал Равик. – Я сейчас.
Он зашел в кабачок, находившийся неподалеку. В нос ударил теплый запах кровяной и
ливерной колбасы. Никто не обратил внимания па его наряд. Он попросил бутылку коньяку и
две рюмки. Хозяин откупорил бутылку и снова воткнул пробку в горлышко.
Кэт стояла на том же месте, где он ее оставил. Она стояла в своем кринолине, такая тонкая
на фоне зыбкого неба, словно ее забыло здесь какое-то другое столетие и она вовсе не
американка шведского происхождения, родившаяся в Бостоне.
– Вот вам, Кэт. Лучшее средство от простуды, дождя и треволнений. Выпьем за город,
раскинувшийся там, внизу.
– Выпьем. – Она взяла рюмку. – Как хорошо, что мы поднялись сюда, Равик. Это лучше всех
празднеств мира.
Она выпила. Свет луны падал на ее плечи, на платье и лицо.
– Коньяк, – сказала она. – И даже хороший.
– Верно. И если вы это чувствуете, значит, все у вас в порядке.
– Дайте мне еще рюмку. А потом спустимся в город, переоденемся и пойдем в
«Шехерезаду». Там я отдамся сентиментальности и упьюсь жалостью к самой себе. Я
попрощаюсь со всей этой мишурой, а с завтрашнего дня примусь читать философов, составлять
завещание и вообще буду вести себя достойно и сообразно своему положению.
На лестнице отеля Равик встретил хозяйку.
– Можно вас на минутку? – спросила она.
