Равик сделал большой глоток.
– Ты должна бы, кажется, понимать, что не следует украшать комнату фотографиями
мужчин, когда приходит прежний возлюбленный. Да и к чему вообще расставлять повсюду
фотографии? Это безвкусица.
– Они нигде и не стояли. Сам нашел. Устроил обыск. А фотографии надо хранить. Ты этого
не поймешь, а женщина поняла бы. Я не хотела, чтобы он ее видел.
– Вот и получился скандал. Ты зависишь от него?
– Нисколько. У меня контракт. На два года.
– Это он устроил?
– А почему бы и нет? – Она искренне изумилась. – Что тут особенного?
– Ничего. Я потому так говорю, что иных мужчин подобная неблагодарность очень
задевает.
Она пожала плечами, и это вызвало в нем смутное воспоминание и тоску. Плечи… Когда-то
он видел их совсем рядом, они тихо опускались и под – нимались во сне. Летучее облачко,
стайка птиц. Их крылья поблескивают на фоне красноватого неба. Неужели все уже в прошлом?
В далеком прошлом? Говори, память, незримый счетовод чувств. Действительно ли это
последние, слабые отблески, или же все только загнано вглубь? Впрочем, кто может знать?
Окна были широко распахнуты. Какой-то темный лоскуток влетел в окно и неуверенно
закружился по комнате. Бабочка села на абажур и расправила крылышки, переливавшие
пурпуром и лазурью: на шелковом абажуре, как орден ночи, висел прилетевший невесть откуда
пестрый «павлиний глаз». Тихо дышали бархатные крылышки, тихо, как грудь женщины в
легком платье, стоявшей перед ним. Разве так не было уже раз, когда-то очень давно, сто лет
назад?..
Лувр. Ника… Нет, гораздо раньше. В каких-то безмерно давних прасумерках из пыли и
золота. Курится фимиам перед алтарем из топаза. Громче рокочут вулканы, темнее занавес из
теней, вожделения и крови, еще совсем мал челн познания, бурливее водоворот, ярче блещет
лава, сползающая на черных щупальцах по склонам, заливая и пожирая все живое… И надо всем
вечная, застывшая улыбка Медузы. Что ей треволнения духа – несколько зыбких иероглифов на
песке времени!
Бабочка шевельнулась, порхнула под абажур и начала биться о горячую электрическую
лампочку. Посыпалась фиолетовая пыльца. Равик взял бабочку, отнес к окну и выпустил в ночь.
– Прилетит обратно, – сказала Жоан.
– Как знать.
– Они каждую ночь прилетают. Из парков. Две недели назад были лимонно-желтые, а
теперь вот такие.
– Да. Всегда одни и те же. И всегда другие. Всегда другие и всегда одни и те же.
Зачем он это говорит? Что-то говорило вместо него, позади него. Какой-то отзвук, эхо,
доносящееся издалека, откуда-то из-за грани последней надежды. Но на что же он надеялся? Что
внезапно оглушило его в эту минуту слабости, что так болезненно врезалось скальпелем туда,
где, как ему казалось, все уже затянулось и зажило? Неужели, обманывая самого себя, он еще
чего-то ждал? Неужели надежда все еще была жива, теперь уже став личинкой, куколкой или
впав в зимнюю спячку? Он взял фотографию со стола.
Лицо. Чье-то лицо. Одно из великого множества лиц.
– Ты с ним давно? – спросил он.
– Нет, недавно. Мы работаем вместе. Познакомились несколько дней назад. Помнишь,
когда я встретила тебя в ресторане «Фуке» и ты…
Он остановил ее движением руки.
