подворотню. Она распахнула платье, сшитое так, что стоило только расстегнуть поясок, и оно
распахивалось, как халат. Бледно мерцающее в темноте тело, длинные черные чулки, черное
лоно, черные глазницы, в которых не видно глаз; дряблая, распадающаяся, будто уже
фосфоресцирующая плоть…
Сутенер с сигаретой, прилипшей к верхней губе, прислонясь к дереву, наблюдал за ним.
Проехало несколько фургонов с овощами; лошади кивали головами, напрягая мощные бугры
мышц. Пряный запах петрушки и цветной капусты. Ее головки, обрамленные зелеными
листьями, казались окаменевшими мозгами. Пунцовые помидоры, корзины с бобовыми
стручками, луком, вишнями и сельдереем.
…Итак, какое ему дело? Одним больше, одним меньше, – из сотен тысяч столь же подлых,
как Хааке, если не хуже его. Одним меньше… Равик резко остановился. Вот оно что! Сознание
мгновенно прояснилось. Они и распоясались потому, что люди устали и ничего не хотят знать,
потому, что каждый твердит: «Меня это не касается». Вот в чем дело! Одним меньше?! Да –
пусть хоть одним меньше! Это – ничто и это – все! Все! Он не спеша достал сигарету и зажег
спичку; когда желтое пламя осветило его сложенные ладони, словно пещеру с темными
пропастями и трещинами, он понял – ничто не сможет помешать ему убить Хааке. Каким-то
странным образом теперь это стало самым главным, гораздо более значительным, чем просто
личная месть. Ему казалось, что если он не сделает этого, то совершит какое-то огромное
преступление. Если он будет бездействовать, мир навсегда потеряет что-то очень важное. Он
понимал, что все это, разумеется, не так, и тем не менее, вопреки всякой логике, в крови у него
пульсировало мрачное сознание необходимости такого поступка – словно от него кругами
разойдутся волны и вызовут впоследствии гораздо более существенные события. Он понимал,
что Хааке, маленький чиновник по ведомству страха, сам по себе значит немного, и все же
убить его было бесконечно важно.
Огонек в пещере его ладоней погас. Он бросил спичку. В листве повисли сумерки,
занимался рассвет. Серебряная паутина, поддерживаемая пиччикато пробуждающихся воробьев.
Он удивленно оглянулся. Что-то в нем произошло. Состоялся незримый суд, был вынесен
приговор. С необыкновенной отчетливостью он видел деревья, желтую стену дома, серую
чугунную решетку рядом с собой, улицу в синеватой дымке. Казалось, эта картина никогда не
изгладится из его памяти… И тут он окончательно понял, что убьет Хааке, ибо это не только его
личное дело, маленькое дело, но нечто гораздо большее – начало…
Он проходил мимо входа в «Озирис». Оттуда вывалилось несколько пьяных. Остекленевшие
глаза, красные лица. Поблизости ни одного такси. Пьяные постояли с минуту, потом пошли,
тяжело топая ногами и громко сквернословя. Они говорили по-немецки.
Равик хотел вернуться к себе в отель, но теперь изменил свое намерение. Роланда как-то
сказала ему, что последнее время у них часто бывают туристы из Германии. Он вошел в
«Озирис».
Роланда в своем обычном черном платье стояла за стойкой бара, холодная и
наблюдательная. Оглушительно играла пианола. Ее звуки глухо ударялись о стены, расписанные
в египетском стиле.
– Роланда, – позвал Равик.
Она обернулась.
– Равик! Давненько тебя не было! Хорошо, что ТЫ пришел.
– А что такое?
Он стоял рядом с ней у стойки и оглядывал почти пустой зал. Последние гости сонно
клевали носом за столиками.
– Я заканчиваю тут свои дела, – ответила Роланда. – Через неделю уезжаю.
