Постепенно их оттеснили в соседнюю комнату, куда вскоре внесли столы с шампанским и
расставили вдоль стен.
Где-то зажглись светильники. Время от времени их мягкий свет словно растворялся в
конвульсивных сполохах молний, лица становились мертвенно-бледными, как у привидений, и
все на мгновение погружалось в небытие. Потом грохотал гром, он заглушал голоса, он царил
над всем и всему угрожал… И снова мягкий свет, и вместе с ним жизнь… и духота…
Равик показал на столы с шампанским.
– Хотите выпить?
– Нет. Слишком жарко, – Кэт взглянула на него. – Вот и дождались праздника!
– Дождь скоро перестанет.
– Едва ли. А если и перестанет, все равно бал уже испорчен. Знаете что? У едемте отсюда…
– Я и сам подумывал об этом. Все здесь напоминает канун французской революции. Вот-
вот нагрянут санкюлоты.
Им пришлось долго проталкиваться к выходу. Платье Кэт выглядело так, будто она
несколько часов спала в нем. Дождь падал тяжелыми прямыми нитями. Очертания домов,
расположенных напротив, расплывались, словно смотришь на них сквозь залитое водой стекло
витрины цветочного магазина.
Подъехала машина.
– Куда вы хотите? – спросил Равик. – Обратно в отель?
– В отель еще рано. Но в этих нарядах все равно нигде не покажешься. Давайте поколесим
по городу.
– Давайте.
Машина медленно скользила по вечернему Парижу. Дождь барабанил по крыше, заглушая
почти все остальные звуки. Из текучего серебра выплыла и снова исчезла серая громада
Триумфальной арки. На Елисейских Полях сверкали витрины магазинов. Рон Пуэн благоухал
цветами и свежестью – пестрая ароматная волна среди всеобщего уныния. Широкая, как море,
населенная тритонами и морскими чудовищами, раскинулась в сумерках площадь Согласия.
Словно отблеск Венеции, подплыла улица Риволи с ее светлыми аркадами, Лувр, серый и
вечный, с бескрайним двором и сверкающий огнями окон. Затем набережные, колеблющиеся
силуэты мостов над темной водой. Грузовые баржи, буксир с тускло мерцающим фонарем, –
кажется, будто в его успокаивающем свете нашли прибежище изгнанники из тысячи стран. Сена.
Шумные бульвары с автобусами, людьми и магазинами. Железная решетка Люксембургского
дворца и за ней парк, как стихотворение Рильке. Кладбище Монпарнас, молчаливое и
заброшенное. Узкие старые улицы, дома, неожиданно открывающиеся тихие площади, деревья,
покосившиеся фасады, церкви, подточенные временем памятники; шары фонарей, колеблемые
ветром; писсуары, торчащие из-под земли, словно маленькие форты; переулки с маленькими
отелями, где сдаются «номера на час»; закоулки далекого прошлого с улыбающимися фасадами
домов: строгое рококо и барокко; старинные, темные ворота, как в романах Пруста…
Кэт сидела в углу и молчала. Равик курил. Он видел огонек сигареты, но не чувствовал
дыма, словно в полутьме машины сигарета лишилась своей материальности. Постепенно все
стало казаться ему нереальным – эта поездка, этот бесшумно скользящий под дождем
автомобиль, улицы, плывущие мимо, женщина в кринолине, притихшая в уголке, отсветы
фонарей, пробегающие по ее лицу, руки, уже отмеченные смертью и лежащие на парче так
неподвижно, словно им никогда уже не подняться, – призрачная поездка сквозь призрачный
Париж, пронизанная каким-то ясным взаимопониманием и невысказанной, беспричинной
грустью о предстоящей разлуке.
