– Совершенно верно, только уже за доллары. Получил бы вдвое больше.
– Вы уезжаете в Америку?
Розенфельд кивнул.
– Пора убираться отсюда.
Равик недоуменно посмотрел на него.
– Крысы уже бегут с корабля, – пояснил Розенфельд.
– Какие еще крысы?
– Ах, вы не знаете… Крыса – это Маркус Майер, так мы его называем. Раньше всех чует,
когда надо бежать.
– Майер? – переспросил Равик. – Такой маленький, лысый? Иногда играет в «катакомбе» на
рояле?
– Да, он самый. Его зовут «Крыса» с того времени, как немцы вошли в Прагу.
– Ничего себе кличка.
– У него поразительный нюх. За два месяца до прихода Гитлера к власти он бежал из
Германии. За три месяца до аншлюса – из Вены. За шесть недель до захвата Чехословакии – из
Праги. Я всегда ориентируюсь на Майера – чутье у него безошибочное. Иначе мне бы ни за что
не спасти картины. Вывезти деньги из Германии было невозможно – валютный барьер. Я имел
капиталовложения в полтора миллиона. Попытался обратить все в наличные, но было уже
поздно – пришли нацисты. Майер был умнее. Нелегально вывез часть своего состояния. У меня
на это не хватило решимости. Теперь он уезжает в Америку. И я поеду. Очень жалко Моне.
– Вы сможете взять с собой остаток денег, полученных за него. Ведь во Франции нет
валютных ограничений.
– Верно. Но если бы я продал его за доллары, то смог бы жить на них гораздо дольше. А так,
наверно, очень скоро придется расстаться и с Гогеном.
– Розенфельд занялся своей спиртовкой. – Это уже последние, – продолжал он.
– Только три у меня и остались. Больше мне не на что жить. Работа? На нее я не
рассчитываю. Чудес на свете не бывает… Только три картины. Одной меньше
– и жить останется меньше. – Несчастный и жалкий, он стоял перед своим чемоданом. – В
Вене я прожил пять лет; дороговизны тогда еще и в помине не было, но все-таки это стоило мне
двух Ренуаров и одной пастели Дега… В Праге я проел одного Сислея и пять рисунков: двух
Дега, одного Ренуара и две сепии Делакруа. За рисунки мне почти ничего не дали. В Америке я
мог бы прожить на них целый год. А теперь, – печально добавил он, – у меня остались только
эти три картины. Еще вчера было четыре. Виза стоила мне, по крайней мере, двух лет жизни.
Если не целых трех.
– У многих людей вообще нет картин, на которые они могли бы жить.
Розенфельд пожал острыми плечами.
– Для меня это слабое утешение.
– Да, конечно, – сказал Равик.
– С моими картинами я должен пережить войну. А война будет долгая.
Равик ничего не ответил.
– Так утверждает Крыса, – сказал Розенфельд. – И притом Майер не уверен, что сама
Америка останется в стороне.
– Куда же он тогда подастся? Больше вроде бы и некуда.
– Этого он и сам не знает. Подумывает о Гаити. По его мнению, маленькая негритянская
республика вряд ли ввяжется в войну. – Розенфельд говорил совершенно серьезно. – А не то
поедет в Гондурас. Небольшое южноамериканское государство. Или в Сан-Сальвадор. А то и в
Новую Зеландию.
