Часть IV - Колдун и кристалл

Стивен Кинг: «Колдун и кристалл»

которых они не имели ни малейшего отношения.

Сюзан не могла заставить себя посмотреть на улыбающееся лицо несчастной Олив. Да, не судь-

ба ее мужу лежать в одной постели с дочерью Пата Дельгадо… но сэй Торин этого не знала, а Сюзан

ничего не могла ей сказать. Когда же боковым зрением она видела жену мэра, ей вспоминались слова

Роланда, произнесенные им на Спуске: «На мгновение я подумал, что она – моя мать». Но в этом-то

и состояла проблема, не правда ли? Олив Торин не могла стать матерью. Отсюда и та ужасная ситуа-

ция, в которой оказались и она сама, и Сюзан.

Мысли Сюзан занимало совсем другое, но со всей этой суетой во дворце мэра она смогла вы-

рваться лишь за три дня до праздника Жатвы. Отсидев на последнем в тот день совещании, скинув

Розовое платье с аппликацией (как она его ненавидела! Как она ненавидела все платья!). Сюзан торо-

пливо надела джинсы, рубашку и полушубок. Заплетать волосы в косы времени не было, ее ждали на

чаепитии у мэра, но Мария завязала их в узел, и Сюзан помчалась к дому, который вскорости собира-

лась покинуть навсегда.

То, что она хотела посмотреть, лежало в чулане, примыкающем к конюшне, который ее отец

использовал как кабинет, но сначала она вошла в дом и услышала то, что и рассчитывала услышать:

сладкое посапывание тети Корд. Оно и к лучшему.

Сюзан отрезала кусок хлеба, намазала его медом и направилась в конюшню, прикрывая лицо от

пыли, которую гнал по двору ветер. В огороде громыхало пугало, поставленное теткой.

Она нырнула в конюшню. Пилон и Фелиция поприветствовали ее тихим рыканием, и она разде-

лила кусок хлеба между ними. Большая часть досталась Фелиции, потому что в Привходящий мир

Сюзан решила отправиться на Пилоне.

В чулан-кабинет Сюзан не заходила со дня смерти отца, боясь именно той душевной боли, ко-

торую и испытала, отодвинув засов и переступив порог. Узкие окна затянула паутина, но они пропус-

кали достаточно света – день опять выдался безоблачным, – чтобы она увидела лежащую в пепельни-

це трубку, красную, его любимую, которую он всегда курил, если ему было о чем подумать. На спин-

ке стула лежала сетка. Пат, должно быть, чинил ее при свете газового рожка, потом отложил, решив,

что доделает начатое завтра… но змея выскочила из-под копыт Пены, и завтра для Пата Дельгадо

уже не наступило.

– О, папа, – всхлипнула Сюзан. – Как мне тебя не хватает.

Она подошла к столу, провела пальцами по его поверхности, оставляя полосы в слое пыли.

Села на стул, послушала, как он скрипит под ней (точно так же он скрипел и под ним), пододвину-

лась на самый краешек. Следующие пять минут она сидела и плакала, закрыв лицо руками, как слу-

чалось в детстве. Только теперь не было Большого Пата, который подошел бы к ней, усадил на коле-

ни и целовал бы в чувствительное местечко под подбородком (особенно чувствительное к щеточке

усов над его верхней губой), пока слезы не перешли бы в смех. Время – лицо на воде, на этот раз –

лицо ее отца.

Наконец слезы высохли. Один за другим она начала открывать ящики стола. Нашла другие

трубки (многие с изжеванными мундштуками), шляпу, одну из своих кукол (со сломанной рукой, ко-

торую Пат так и не успел починить), перьевые ручки, маленькую фляжку, пустую, но с характерным

запахом виски. В нижнем увидела две шпоры, одну с отломанным колесиком. Догадалась, что в день

смерти именно эти шпоры были на его сапогах.

Если бы мой отец был здесь, сказала она в тот день на Спуске. Но его нет, ответил тогда Ро-

ланд. Он мертв.

Пара шпор, одна с отломанным колесиком. Сюзан достала шпоры из ящика. Перед ее мыслен-

ным взором возникла Океанская Пена. Вот она встает на дыбы, сбрасывает отца (одна шпора цепля-

ется за стремя, колесико отламывается), ее ведет вбок, и она падает на него. Это Сюзан легко пред-

ставила себе, но не увидела змею, о которой рассказал им Френ Ленджилл. Не увидела, и все.

Она положила шпоры в ящик, встала, посмотрела на полку справа от стола. На ней стояли

гроссбухи в кожаных переплетах, бесценное сокровище для общества, утерявшего секрет изготовле-

ния бумаги. Ее отец почти тридцать лет был главным конюхом феода, и на полке стояли книги, в ко-

торые он записывал родословную лошадей.

Сюзан взяла последнюю в ряду, начала пролистывать. На этот раз она даже обрадовалась, когда

у нее вновь защемило сердце при виде знакомого почерка.

Рожден от ГЕНРИЭТТЫ, 2-ой жеребенок, оба хорошие.

Мертворожденный от ДЕЛИИ, жеребец (МУТАНТ).